Роднина о мифе «лучшего в мире» советского образования: «Мы вообще историю знали?»
Трехкратная олимпийская чемпионка в парном фигурном катании и депутат Госдумы Ирина Роднина скептически оценила распространенный тезис о том, что советская система образования якобы была «лучшей в мире». По ее словам, у школьников в СССР действительно были сильные стороны в обучении, но говорить о безусловном превосходстве над другими странами неправильно и некорректно.
Роднина напомнила, что советская школа давала солидную базу по точным наукам – математике, физике, некоторым техническим дисциплинам. Однако целые области знаний, прежде всего гуманитарные, были поданы однобоко или сильно урезаны. В первую очередь это касалось истории, которая, по мнению бывшей спортсменки, преподавалась крайне избирательно и идеологизировано.
Она отметила, что в СССР школьников в основном знакомили с историей собственной страны и с историей правящей партии. Большая часть учебного времени уходила на изучение КПСС, ее съездов, решений и «руководящей роли», тогда как мировая история оказывалась на периферии учебной программы. Древность, Средневековье и значимые мировые процессы проходились бегло, фрагментарно, зачастую без системного понимания.
Особенно остро, по словам Родниной, ощущался дефицит знаний о крупных войнах XX века в глобальном контексте. Она задала риторические вопросы: насколько подробно советские школьники разбирали Первую мировую войну, понимали ли ее причины и последствия, знали ли о роли разных стран и фронтов? И действительно ли они представляли себе Вторую мировую войну как мировое явление, а не только через призму Великой Отечественной?
Роднина подчеркивает: в школе основное внимание уделялось именно Великой Отечественной войне – событиям на территории СССР, героизму советского народа, битвам на Восточном фронте. При этом широкая картина Второй мировой – боевые действия в Африке, участие колоний европейских держав, роль стран Азии и Тихоокеанского региона – либо почти не освещалась, либо упоминалась вскользь, без подробностей. В результате многие выпускники имели весьма ограниченное представление о том, как война выглядела за пределами советских границ.
По ее словам, это яркий пример того, что советское образование нельзя идеализировать. Да, оно давало сильный фундамент в определенных областях, но одновременно оставляло серьезные пробелы в других. В гуманитарном блоке, особенно в истории и обществознании, школьники часто получали не столько знания, сколько «правильную» с точки зрения государства интерпретацию событий.
Комментируя современное состояние системы, Роднина признала, что у российского образования был сложный период. В 1990‑е годы, по ее мнению, общество во многом утратило уважение к учебе. В приоритете оказались быстрые деньги и успех «любой ценой», а представление о том, что высшее образование – обязательный шаг к достойной жизни, сильно размывалось. Многие тогда решили, что можно хорошо зарабатывать, так и не получив серьезной подготовки.
Сейчас, считает она, эта тенденция постепенно меняется. Особенно заметна трансформация среди молодежи: за последние десять лет интерес к учебе, к получению профессии и дополнительным компетенциям, по оценке Родниной, значительно вырос. Молодые люди чаще задумываются о том, где учиться, какие навыки им пригодятся в будущем, и готовы вкладывать время и усилия в собственное развитие.
При этом она подчеркивает: реформировать образование – это не вопрос одного решения «сверху» или быстрой замены учебников. В системе задействованы миллионы людей, и каждый из них влияет на конечный результат. По ее словам, только в сфере образования в стране работают около шести миллионов человек, и привести такую огромную массу специалистов к единым высоким стандартам чрезвычайно сложно.
Роднина обращает внимание на то, что образование – одна из самых комплексных и требовательных областей. Со стороны может казаться, что школа – это просто: пришел, отсидел уроки, получил знания. На деле за этим стоит огромная подготовительная работа: написание и обновление учебников, разработка методических материалов, создание современных программ, соответствующих быстро меняющемуся миру.
Она подчеркивает, что учитель сегодня обязан постоянно учиться сам. Педагоги регулярно проходят курсы повышения квалификации, осваивают новые технологии, перестраивают методики, потому что изменяются и дети, и информационная среда, и запросы общества. Не в каждой профессии, отмечает Роднина, предъявляются настолько высокие и непрерывные требования к профессиональному росту.
По ее словам, в последние годы изменилось и общественное, и финансовое отношение к образованию. Сфера, которую еще недавно многие недооценивали, стала входить в число ключевых приоритетов. Роднина утверждает, что сейчас образование находится в «тройке интересов» у государства и общества, и это выражается не только в словах, но и в реальных усилиях по модернизации системы.
При этом ее высказывания о советской школе поднимают более широкий вопрос: что именно мы считаем «хорошим образованием»? Количество формул, выученных наизусть, или умение мыслить критически и видеть общую картину? Именно на примере истории особенно заметно, что знание лишь одной, национальной версии событий без понимания контекста делает картину мира однобокой.
Советская модель, как подчеркивает Роднина, была во многом заточена под конкретную идеологию. Ученикам давали сильный фундамент в областях, важных для индустриального развития и обороны – математике, инженерных науках, естествознании. Но там, где требовалась свобода интерпретаций и разнообразие взглядов, например в истории или политологии, рамки были жесткими. Это позволяло воспитывать дисциплинированных специалистов, но не всегда способствовало формированию самостоятельного критического мышления.
Современная школа, по замыслу реформаторов, пытается уйти от этой однопланости. С одной стороны, от советского наследия стараются сохранить лучшее: сильный базовый курс по математике, физике, фундаментальное естественно‑научное образование. С другой – постепенно укрепляется внимание к иностранным языкам, мировой истории, культурологии, навыкам анализа информации. В этом смысле дискуссия, которую поднимает Роднина, важна: она заставляет пересмотреть устоявшиеся мифы и трезво оценить и прошлое, и настоящее.
Отдельный пласт – вопрос об изучении войн XX века. История Первой мировой долгое время действительно оставалась в тени, и не только в СССР: в массовом сознании она уступала место Второй мировой и Великой Отечественной. Сегодня интерес к этой теме растет – появляются новые курсы, выставки, исследования. Для школ это шанс показать, как одна война заложила почву для другой, и насколько взаимосвязаны политические процессы в Европе и мире.
Что касается Второй мировой войны, Роднина фактически призывает смотреть на нее шире привычной рамки Восточного фронта. Боевые действия в Северной Африке, участие стран Латинской Америки, борьба за колонии, фронт в Юго‑Восточной Азии – все это составляющие одной огромной трагедии, без понимания которых сложно по‑настоящему осмыслить события 1939–1945 годов. И школе, по ее мнению, важно не замыкаться только на национальном аспекте, как это часто было раньше.
Еще одна мысль, которую можно вывести из слов Родниной, – необходимость баланса между патриотическим воспитанием и объективным знанием. Изучать историю своей страны важно и нужно, но это не должно подменять собой знакомство с судьбами других народов, с альтернативными точками зрения и сложными, неоднозначными страницами прошлого. Только так формируется зрелое отношение к собственной истории – без слепой идеализации, но и без самоедства.
Наконец, Роднина фактически говорит о том, что переход от одной образовательной модели к другой – процесс на десятилетия. Невозможно за несколько лет полностью компенсировать то, что десятилетиями выстраивалось под совершенно другие задачи. Требуются инвестиции в подготовку преподавателей, обновление инфраструктуры, развитие цифровых инструментов, а главное – осознанное отношение общества к тому, что образование – это долгосрочная ценность, а не формальность ради диплома.
Таким образом, критикуя идеализацию советской школы, Ирина Роднина не отрицает ее сильных сторон, но призывает честно признать и слабые. Ее позиция сводится к тому, что вместо ностальгии по «лучшему в мире образованию» стоит сосредоточиться на том, как сделать современную систему действительно конкурентоспособной, сбалансированной и ориентированной на будущее, а не на мифы о прошлом.