Фигурное катание интервью Иван Жвакин, «Ледниковый период» и Александра Трусова
Всероссийскую популярность актер Иван Жвакин получил после сериала «Молодежка», где он сыграл одну из ключевых ролей. Но в этом году к армии его поклонников добавилась новая аудитория: Ивана позвали в популярное шоу «Ледниковый период» и поставили в пару с одной из самых ярких фигуристок мира — Александрой Трусовой.
В разговоре с Иваном мы обсудили, как он оказался в проекте, что значит кататься рядом с олимпийской призеркой, как он воспринял критику Татьяны Тарасовой и почему в его жизни по‑прежнему важное место занимает «Спартак».
—
— Как ты вообще попал в «Ледниковый период»?
— Идея давно витала в воздухе: мне всегда было интересно попробовать себя в подобном формате. В какой‑то момент агент сказал, что как раз идет добор участников. Причем всех собирали с опозданием. Обычно кастинг начинается в сентябре, потом осенью идут тренировки, а съемки — под Новый год. А в этот раз нас позвали уже в декабре, сроки резко сжались.
Фактически на подготовку оставался месяц. При этом мой уровень фигурного катания был равен нулю. Даже мысли не допускал, что когда‑нибудь выйду на лед не как хоккеист, а как фигурист. Хоккей и фигурное катание — это просто две разные вселенные.
—
— Насколько сильно они отличаются для человека, который стоял на коньках, но в другом виде спорта?
— Такое ощущение, что фигурное катание придумали инопланетяне. Честно. Природой вообще не заложено, чтобы человек скользил по льду на тонких лезвиях и одновременно делал какие‑то немыслимые вращения, шаги, прыжки. В хоккее все просто: ускорился, остановился, развернулся, дал пас, бросил. В фигурке каждое движение — как отдельный язык, которому надо учиться с нуля.
—
— Когда ты узнал, что будешь кататься с Александрой Трусовой, какая была реакция?
— До проекта я, к сожалению, мало следил за Олимпийскими играми, но фамилию Трусовой, конечно, слышал. Когда мне сказали, что моим партнером станет серебряный призер Олимпиады, я испытал одновременно дикий восторг и панический страх. С одной стороны — гордость: я, актер, вообще без опыта в фигурном катании, и рядом со мной — человек мирового уровня. С другой — понимание, что это огромная ответственность.
Трусова — реально достояние России. Это не громкие слова. И в какой‑то момент мы с командой должны были честно себе ответить: вписываемся мы в эту историю или нет. Но отступать мне никто не предложил, да и самому было уже некуда — решил, что иду до конца.
—
— У тебя были ожидания по поводу ее характера? Ждал жесткого тренера или, наоборот, мягкого партнера?
— Я специально ничего не накручивал. Пришел с установкой: работать и слушать. Встретились мы очень по‑простому, без пафоса. Саша посмотрела на то, как я стою на коньках… и, думаю, многое для себя поняла, ха‑ха.
—
— Она что‑то сказала после первого взгляда на твое катание?
— Нет, молча приняла данность. Схема была такой: сначала я почти целый месяц занимался индивидуально с тренером, набирал базовую технику, учился хотя бы удерживаться на льду, а потом мы с Сашей уже начинали собирать номера вместе.
Надо понимать, что она — серебряный призер Олимпиады, человек, который чрезмерно дисциплинирован и вырос в адской конкурентной среде. Там нет права на расслабленность, поэтому у нее в характере — собранность, четкость, требовательность.
—
— Как бы ты описал ее в работе?
— Она очень собранная, дисциплинированная и, главное, требовательная — и к себе, и к партнеру. Но при этом справедливая. Я старался выполнять все, что она просила, буквально по пунктам.
Самым ценным для меня было, что при всей жесткости подхода она периодически повторяла: «Расслабься и получай удовольствие». А мне в тот момент казалось, что я белая ворона, оказавшаяся в мире людей, для которых лед — родная стихия. В условиях, когда нужно в считаные недели выйти на уровень телешоу, расслабиться крайне сложно.
—
— Ты делился с Сашей своими переживаниями?
— Честно говоря, нет. Мы много не разговаривали вне задачи. Общение происходило в основном на тренировках: обсудили элементы, отработали, разошлись. У Саши сейчас другой важнейший этап в жизни — она недавно стала мамой. Ребенку всего полгода, совсем малыш.
Она приезжала на каток, выполняла рабочую программу и тут же уезжала домой к ребенку. И я к этому относился абсолютно спокойно, с пониманием. Для нее семья — приоритет, и это правильно.
—
— Но в одном из твоих каналов ты высказывался, что, мол, тренируется она недостаточно, и многие восприняли это как упрек.
— Там история в том, что мои слова вырвали из контекста. Я общался со своей аудиторией, говорил эмоционально, переживал. Даже не предполагал, что этим заинтересуются желтые издания и подадут так, будто я обвиняю Сашу в недостаточной отдаче.
Если бы я знал, что формулировка вызовет такой хейт, я бы десять раз подумал, как именно выразиться. Смысл был не в претензиях к ней, а в моем внутреннем страхе за результат и ответственность за нашу пару.
—
— Но все равно прозвучало достаточно жестко. Почему вообще решился на такой месседж?
— В голове вертелась только одна мысль: мы выходим под камеры, нас смотрит вся страна, и я не имею права тянуть кого‑то вниз. Хотел, чтобы наша пара выглядела максимально достойно, чтобы зрители видели не просто «актера, которого за ручку вывозит чемпионка», а дуэт.
И, честно, для меня важно было и самое простое — чтобы все закончили сезон без травм, живыми и здоровыми. «Ледниковый период» — это не прогулка по парку, там такие поддержки и скорости, что любой неверный шаг может закончиться очень плохо.
—
— Как Саша отреагировала, когда вокруг твоих слов поднялся шум?
— Мы сразу все обсудили. Я объяснил, что имел в виду, что не хотел бросать тень именно на нее. Она отнеслась с пониманием. Надо помнить, что у Трусовой постоянно повышенное внимание со всех сторон: журналисты, болельщики, эксперты. Любое слово рядом с ее фамилией раздувается в десять раз.
—
— На твой взгляд, мешало ли ей участие в шоу в том смысле, что в голове есть идея о возможном возвращении в большой спорт?
— Я не лезу в ее спортивные планы — это очень личная история. Со своей стороны могу сказать, что мы пытались подходить к элементам максимально аккуратно. Многие вещи сначала обкатывались не со мной, а с тренером: нужно было понять, как они работают при другой массе, других габаритах партнера.
Каждый человек на льду — это новый баланс. Пропорции, вес, рост — все влияет на ощущения. При этом условие моего участия было простым и жестким: я не имею права на ошибку, связанную с безопасностью. Так мы и прожили восемь номеров — первый был таким, «запускательным», а дальше пошло по накатанной, но расслабляться все равно нельзя было.
—
— Какие мысли были перед самым первым прокатом на съемках?
— Я просто зверски волновался. В голове крутилось: «Что это вообще будет? Как я туда выйду? Как это едят?» При этом организаторы усложняли ситуацию тем, что готовили сразу по два номера на блок съемок.
Передача выходит раз в неделю, но снимают за раз сразу несколько программ. В первый заход мне повезло: я участвовал только в одном выпуске. А потом график стал плотным: два номера, еще два, а в финальный набор — три программы за три дня подряд. Вот там мозг начинал плавиться.
В самом первом выпуске мне было важно просто выжить, условно говоря. Я еще мало включался в актерскую составляющую — думал о технике, безопасности и о том, чтобы не подвести партнершу.
—
— Ты упомянул, что в последнем блоке съемок было тяжелее. В чем это выражалось?
— Началась банальная нехватка «дыхалки». Фигурное катание — это непрерывное кардио: ты все время должен быть в движении, постоянно катиться. Плюс скорости стали выше, в программах добавили больше поддержек, сложных выходов, переходов.
Любопытный момент: в фигурке огромное значение имеет умение катиться на одной ноге. В хоккее ты чаще работаешь двумя, тут же тебя будто заставляют все время балансировать.
—
— На какой ноге тебе было комфортнее?
— Ха‑ха, поначалу хотелось кататься сразу на обеих — так безопаснее. Потом, конечно, пришлось выбирать. Потом выяснилось, что у меня, как и у многих, есть «любимая» и «нелюбимая» стороны. Почему‑то я с большим удовольствием закручивал все влево. Направо — уже через силу. Приходилось маскировать этот перекос хореографией и постановкой.
С каждым номером становилось легче. Появлялась уверенность, тело запоминало движения. В итоге нам удалось сделать вещи, о которых в начале я бы даже не подумал.
—
— Например, поддержки?
— Поддержки — это отдельный космос. Сначала тебе кажется: ну, поднимешь партнершу и все. А потом выясняется, что у каждой поддержки есть точка входа, выход, траектория, скорость, платформы, на которые ты ее принимаешь. Там миллиметры решают.
Мы начинали с самых базовых вариантов: просто поднять, провести по дуге, аккуратно опустить. Потом уже добавлялись вращения, смена позиций, переходы в другие элементы. И все это — на льду, на скорости, под музыку, перед зрителями. Для меня это был такой микс акробатики и шахмат: надо быстро считать, где ты сейчас и что будет через две секунды.
—
— В шоу много говорили про строгие оценки жюри. Как ты относился к критике специалистов, в том числе Татьяны Тарасовой?
— Я изначально понимал, куда иду. В «Ледниковом» сидят люди, которые посвятили фигурному катанию всю жизнь. Татьяна Анатольевна — легенда. Если она говорит жестко, это не от желания унизить, а от того, что хорошо знает цену уровню, который от нас ждут.
Конечно, обидно, когда ты выкладываешься, а тебе указывают на ошибки. Но я старался воспринимать это как профессиональный разбор, а не личное. Я ведь пришел из другой профессии, и то, что вообще смог выйти на лед рядом с олимпийской призеркой и быть оцененным теми, кто создавал историю фигурного катания, — уже привилегия.
—
— Был момент, когда критика особенно задела?
— Скорее, были вечера, когда после съемок ты приходишь домой и такой: «Зачем я вообще в это влез?» Усталость, адреналин, комментарии, которые прокручиваешь в голове… Но на следующий день снова выходишь на лед, и становится чуть легче.
Я понимал, что в зале сидят не только судьи, но и зрители по ту сторону экрана, для которых важно увидеть эмоции, историю, а не только идеальные шаги. И это помогало. Да, я не стану технически безупречным фигуристом, но могу быть честным в кадре — в этом мой профессиональный инструмент.
—
— Ты часто упоминаешь хоккей. Насколько он помог и насколько, наоборот, мешал на льду?
— Помог — тем, что я не боюсь льда как среды. Я знаю, что такое падать, знаю, что такое скорость. Но в остальном хоккей скорее мешает. В фигурке другая стойка, другой центр тяжести, другой подход к работе ног.
В какой‑то момент тренеры даже просили: «Забудь, что ты когда‑то играл в хоккей. Представь, что впервые надел коньки». И это было самым сложным — полностью перепрошить тело.
—
— В заголовках к интервью с тобой часто всплывает «Спартак». Ты болельщик?
— Да, я спартаковец с детства. «Спартак» для меня — это отдельная эмоциональная история. В какой‑то степени она перекликается с тем, что происходило на льду. Там тоже про характер, про умение терпеть, вставать после поражений и идти дальше.
Во время «Ледникового периода» иногда приходилось выбирать: или смотреть матч, или высыпаться перед утренней тренировкой. И вот это был реальный внутренний конфликт, ха‑ха. Но чаще побеждал режим: на лед в полусонном состоянии лучше не выходить.
—
— То есть «Спартак» помогает тебе переживать и свои личные взлеты и падения?
— Да, когда ты много лет болеешь за одну команду, учишься принимать и победы, и провалы. В творчестве, в спорте, в жизни — это все похожие процессы. Ты можешь выдать блестящий матч или номер, а в следующий раз что‑то не пойдет. Важно не зацикливаться на одном результате, а смотреть на дистанцию.
—
— Если оглянуться на весь опыт «Ледникового периода», что тебе дал этот проект?
— Во‑первых, уважение к фигурному катанию выросло в сотни раз. Когда смотришь по телевизору, не чувствуешь ни нагрузок, ни страха, ни боли мышц. Кажется: «Ну красиво катаются». А за каждым «красиво» стоят часы, месяцы, годы тренировок и тысячи падений.
Во‑вторых, это был крутой урок смирения. Ты приходишь в пространство, где твои актерские регалии никому не интересны. Ты здесь новичок, ученик. И если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, надо делать не вид, а реально работать.
И, конечно, это был уникальный шанс пройти часть пути рядом с такой фигурой, как Александра Трусова. Она — пример того, как безумная работоспособность и характер могут менять границы возможного.
—
— Что бы ты сказал людям, которые думают: «Да что там, встать на лед и покататься — не так уж сложно»?
— Я бы предложил им прийти хотя бы на одну настоящую тренировку фигурного катания. Не на каток в ТЦ, а на лед, где люди разучивают программы, прыжки, поддержки.
Через десять минут станет понятно, что это не просто «покататься», а тяжелый, сложный, травмоопасный вид спорта, требующий одновременно силы, гибкости, координации, выносливости и артистизма. Именно поэтому я и говорю: фигурное катание будто придумали инопланетяне.
—
— Хочешь ли ты вернуться в подобный проект еще раз?
— Пока я только вышел из этого марафона, и организм, если честно, еще приходит в себя. Но если через какое‑то время снова позовут и будет понятное ощущение, что я смогу прибавить к тому уровню, который есть сейчас, — почему нет?
«Ледниковый период» подарил мне новое уважение к спорту, новый опыт и новых зрителей. А еще — понимание, что даже когда кажется, что ты попал вообще не в свою стихию, при должном труде и правильных людях рядом можно сделать очень многое.