Великую Роднину фактически принудили вступить в партию. Она до сих пор уверена: это была всего лишь игра.
Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из самых ярких фигур в истории советского спорта. Ее достижения давно стали частью спортивного канона: три олимпийских золота, десять побед на чемпионатах мира, одиннадцать — на чемпионатах Европы. При этом все эти титулы она завоевала в парном катании с разными партнерами: сначала выступала с Алексеем Улановым, позднее — с Александром Зайцевым.
В СССР спортсмены подобного уровня были не просто звездами — они становились лицом государства. Поэтому желание партийного руководства видеть Роднину в рядах КПСС было не просьбой, а фактически обязательным этапом ее биографии. На нее, как на национальный символ, должны были смотреть не только болельщики, но и идеологи системы: «правильный» чемпион обязан быть партийным.
Впервые разговор о вступлении Родниной в Коммунистическую партию зашел сразу после ее первой победы на чемпионате мира в 1969 году. Формально это звучало как предложение, но на деле напоминало мягкое давление. В своей книге «Слеза чемпионки» фигуристка вспоминала, что тогда сумела отговориться: заявила, что, по ее собственным представлениям, коммунист — это человек очень сознательный, образованный и зрелый, а она, мол, еще слишком молода, ей нужно доучиться и набраться жизненного опыта.
Эта отсрочка длилась недолго. В начале 70‑х Роднина продолжала штамповать победы, ее имя звучало в новостях, она стала по-настоящему всесоюзной знаменитостью. В 1974 году, когда она уже окончила институт, разговоры о возможности сменились жестким ультиматумом: «Пора. Хватит тянуть. Ты уже все формальные критерии выполнила».
К этому моменту все было организовано по высшему разряду. Рекомендацию в партию Ирине давал один из самых авторитетных тренеров страны Анатолий Тарасов — человек-легенда, известный не только своими победами, но и мощной харизмой. Роднина вспоминала, что, слушая его речь, понимала: он говорит искренне, не по бумажке и не из карьерных соображений.
Для молодой спортсменки это было важно: она чувствовала, что впервые получает серьезную оценку не от людей из мира фигурного катания, а от монстра советского спорта, чье слово действительно весило много. В партию ее «вела» не абстрактная система, а конкретные люди, которыми она восхищалась. В ее поддержку тогда выступал и знаменитый баскетбольный тренер Александр Гомельский.
И все же для самой Родниной партийный билет не был итогом глубокой идейной эволюции. Она честно признавалась: у нее не было «правильных», тщательно выверенных политических убеждений. Как и в годы комсомола, она не вдавалась в суть партийной работы, не стремилась разбираться в механизмах принятия решений, в идеологических нюансах. Ее мир был сконцентрирован вокруг льда, тренировок, музыки, балета, необходимых для постановки программ.
Роднина откровенно пишет, что воспринимала партийную действительность как некую общую для всех ролевую игру. В эту игру играла вся страна — одни с энтузиазмом и верой, другие по инерции, третьи из прагматизма. Спортсмены, по ее словам, жили в особом ритме: постоянные сборы, выезды, жесткий режим. На обсуждение политических баталий, на осмысление происходящего просто не оставалось сил.
Она не стесняется признаться: очень плохо помнит, что происходило в стране в тот период за пределами спорта. Для работы ей был важен балет — она знала ведущие труппы, артистов, постановщиков. А вот киноновинки, эстрадные звезды, крупные стройки коммунизма, ведущие рабочие, режиссеры, актеры, да и фамилии большинства членов Политбюро — все это не задерживалось в ее памяти. Не потому, что она была ограниченной, а потому, что каждый свободный час уходил на восстановление, тренировки и подготовку к соревнованиям.
Главная мысль, которую проводит Роднина, — она не склонна винить ни себя, ни свое поколение за подобное «игровое» отношение к партийной принадлежности. Люди жили в заданных правилах и старались выполнять то, что от них требовали, одновременно делая свое дело как можно лучше. Спорт в этом смысле был и убежищем, и инструментом государственной пропаганды, и личной жизнью, в которой не оставалось места для долгих размышлений о политике.
После завершения блистательной спортивной карьеры Ирина Роднина не исчезла из публичного поля. Сначала она работала тренером, передавая накопленный опыт молодому поколению фигуристов. Позже уехала в Соединенные Штаты: там занималась тренерской деятельностью, осваивала другую систему спортивной подготовки, смотрела на родной вид спорта и вообще на жизнь с новой, уже не советской точки зрения.
Возвратившись в Россию, Роднина оказалась снова в системе, где спорт и политика тесно переплетены. Ее авторитет и узнаваемость были настолько велики, что логичным продолжением стала политическая карьера. Она стала депутатом Государственной думы и продолжает работать в этом статусе. Ирония в том, что человек, который когда-то считал партийную жизнь «игрой» и формальностью, в зрелые годы оказался внутри реальной политики, с ее ответственностью, критикой и сложными решениями.
История Родниной — хороший пример того, как в советское время строилась судьба крупных чемпионов. Вступление в партию для них было не вопросом выбора, а частью «пакета» обязательств: поездки за границу, государственные награды, внимание прессы и одобрение сверху почти автоматически предполагали партийный билет. Спортсмены становились витриной страны, а витрина, по логике той эпохи, не могла быть идеологически «нейтральной».
При этом многие, как и Роднина, воспринимали все происходящее прагматично: партия — это условие для спокойной работы и возможности представлять страну, система, к которой нужно формально принадлежать, чтобы не мешали заниматься своим делом. Для части элиты спорта это вообще превращалось в ритуал: принятие в КПСС подавалось как особая форма признания заслуг, еще одна медаль, только не на груди, а в личном деле.
Важно и то, что в своей автобиографической книге Роднина не пытается переписать прошлое задним числом. Она не изображает из себя скрытого оппозиционера, не приписывает себе несуществующих принципиальных конфликтов с системой. Напротив, ее тон спокоен и честен: было давление, была обязанность соответствовать, но была и внутренняя концентрация на профессионализме, которая закрывала все остальное.
Ее признания позволяют по‑новому взглянуть и на образ «идеального советского чемпиона». За ним часто стояла не фанатичная верность идеологии, а жесточайший труд, постоянное преодоление себя и умение абстрагироваться от всего, что не связано непосредственно с тренировками и выступлениями. Роднина демонстрирует: можно быть главным символом эпохи и при этом относиться к партийности как к внешнему атрибуту, не связывая с ним свою личную идентичность.
Сегодня, когда общество по‑другому смотрит на советское прошлое, откровения Родниной помогают понять психологию людей, живших и делавших карьеру в той системе. Для кого‑то она была верой, для кого‑то — лестницей, для кого‑то — игрой с четкими правилами. В случае Родниной эта «игра» не помешала ей стать одной из самых титулованных фигуристок планеты, а затем — публичным политиком, чье прошлое и настоящее по‑прежнему вызывают интерес и споры.
Так и живет этот парадокс: великая чемпионка, которую фактически обязали стать коммунисткой, сама воспринимает этот эпизод своей жизни как часть большого спектакля эпохи. Спектакля, где ее главной ролью был не партийный билет, а блеск коньков на ледовой арене и музыка, под которую страна замирала у экранов.