Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов вспоминает колонию без купюр. Осужденный за убийство, он провел несколько лет в разных режимах и сегодня открыто рассказывает о том, как устроена лагерная жизнь, чем отличаются "красные" зоны от "черных" и почему большинство зверств так и остаются "запертыми" внутри камер.
Этап из "централа" в лагерь: дорога в неизвестность
После оглашения окончательного приговора Рекуданова сразу этапировали из следственного изолятора в колонию. Никаких объяснений никто не счел нужным давать.
"Нас просто погрузили в автозак и отвезли на вокзал. В машине - люди со всех тюрем, все в полном неведении. Я спросил у одного заключенного: "Ты хоть знаешь, куда нас везут?" Он ответил: "По-моему, в Пермь". И у меня внутри все оборвалось. Пермь тогда была синонимом жестких "красных" зон - понял, что попал по-крупному", - вспоминает Михаил.
Почему заключенные боятся "красных" лагерей
Для тех, кто никогда не сталкивался с тюремной реальностью, понятия "красная" и "черная" зона могут звучать абстрактно. На деле это две принципиально разные вселенные.
"Красные" - это колонии, где администрация опирается на активную часть заключенных. Такие зэки соглашаются выполнять поручения начальства и по малейшему поводу доносят сотрудникам: кто пронес запрещенную вещь, кто не встал вовремя, кто нарушил внутренние порядки. Их называют "красными", потому что они по сути становятся продолжением системы.
"Если "красные" сказали тебе мыть полы - ты не имеешь права отказаться. Попробуешь сказать "нет" - могут избить и сами активисты, и сотрудники. Они всегда найдут формальный повод. Любой конфликт с "красными" - автоматический донос ментам. Администрация их покрывает: им удобно, когда кто-то в бараке контролирует всех от их имени", - рассказывает Рекуданов.
В "красных" колониях атмосфера держится на страхе. Личный протест там быстро ломают: сначала через давление, затем - через угрозы и насилие. Человек понимает, что правды он не найдет ни у "актива", ни у администрации.
Кто такие "черные" и в чем их принципиальная позиция
Противоположность "красным" - так называемые "черные", то есть заключенные, которые не идут на сотрудничество с администрацией, не стучат, не берут на себя роль надзирателей в лагерной форме.
"Черные - это те, кто живет по понятиям, кто не готов становиться руками системы. Они могут быть самыми разными людьми, не обязательно "авторитетами". Просто это позиция: не работать на мусоров, не унижать других зэков ради личных поблажек", - объясняет Михаил.
В "черных" зонах в теории больше самоуправления внутри тюремной среды и меньше доносов. Но это не означает, что там легко. Это все равно тюрьма, со своими жесткими правилами, и расслабиться там невозможно. Разница лишь в том, кто реально управляет людьми - администрация руками "красных" или внутренняя иерархия самих осужденных.
"Ужасы мусоров остаются в камерах"
Самое тяжелое, по словам Рекуданова, - понимание полной безнаказанности сотрудников, которых он называет "мусорами" и "ментами".
"Тюрьма - закрытое пространство. То, что происходит внутри камер и отрядов, редко выходит наружу. Ужасы мусоров остаются в пределах камер. Им все сходит с рук. Никаких свидетелей "со стороны", все - либо испуганные зэки, либо коллеги по погонам. Даже если кто-то и решится жаловаться, это может обернуться еще большими проблемами для него самого", - говорит он.
По его словам, многие заключенные просто не выдерживают такого давления и несправедливости. Прямо за решеткой люди ломаются психологически, уходят в себя, а кто-то выбирает самый страшный выход - суицид.
"Были такие, кто вскрывался. Не от срока - от ощущения полной безысходности. Ты понимаешь, что тебя могут избить, унизить, лишить минимальных условий, и никто за это не ответит. И жить в этом каждую минуту очень тяжело", - признается Михаил.
Пермь, которой он боялся, и Пенза, куда попал
В итоге этап привез Рекуданова не в Пермь, а в Пензу. С одной стороны, это стало облегчением: про Пермь ходила слава особо жесткой "красной" земли. С другой - лагерь все равно оказался значительно тяжелее "централа".
"В Пензе, конечно, было не так кошмарно, как я ожидал от Перми, но расслабляться там было нельзя. "Красные" все равно были, просто не таким сплошным фронтом. Жить все равно тяжело", - рассказывает он.
По сравнению с СИЗО ("централом"), лагерь - другая реальность. Если в изоляторе все вращается вокруг ожидания суда, этапа, новостей, то в колонии главной становится рутина: режим, работы, проверки, бесконечные дни, которые похожи друг на друга.
Быт и атмосфера: "максимально твердые койки" и годы без времени
"Быт - отдельная история. Я до сих пор помню эти койки: максимально жесткие, без всякого намека на комфорт. Спина отваливалась, но привыкал. В лагере вообще все устроено так, чтобы ты не расслаблялся ни физически, ни морально", - вспоминает Рекуданов.
Самое тяжелое - не железо и не бетон, а моральный фон. На "централе" многие еще надеются на условный срок, апелляцию, на то, что "как-то пронесет". В лагере сидят те, кому уже вынесли приговор. И сроки там совсем другие.
"Когда ты видишь людей, которые сидят по 15 лет, по 20, становится как-то по-другому ясно, куда ты попал. В моем отряде был мужик, который сел еще в 1998 году. Я заехал в лагерь в 2014-м - а он все там же. Он однажды удивился, что теперь у каждого мобильный телефон. Для него мир снаружи остановился в конце 90-х, когда никакого сплошного интернета в кармане не было", - рассказывает Михаил.
Психология долгого срока: как меняется человек
Жизнь среди тех, кто провел за решеткой десятилетия, формирует особое восприятие времени. Год для них - почти как месяц на свободе. Сроки сливаются, календарь теряет значение. Многие перестают отсчитывать дни, потому что каждое новое утро похоже на предыдущее.
"Ты видишь, как меняются люди. Кто-то внутренне каменеет, становится циничным и равнодушным ко всему. Кто-то, наоборот, начинает цепляться за любые мелочи - книгу, разговор, спорт, чтобы не сойти с ума. Внутри лагеря каждый спасается как может", - говорит Рекуданов.
По его словам, самые тяжелые - первые месяцы и середина срока. В начале - шок и страх неизвестности. В середине - понимание, сколько уже прошло и сколько еще впереди. Финальный отрезок многие просто "доживают", выжидая свободу.
От футболиста к зэку: контраст двух миров
Особая боль для Михаила - контраст между прошлой жизнью и лагерной реальностью. Еще недавно - профессиональный футболист, защитник "Торпедо", стадионы, тренировки, болельщики. А потом - камера, шмон, строгий режим и бесконечная толчее в бараке.
"Очень тяжело перестроить голову, когда ты из футбольной раздевалки попадаешь в тюремную. Сначала кажется, что это какая-то дурная шутка, что вот-вот все закончится. Но потом приходит осознание: это твое настоящее. Хочешь не хочешь, учишься жить по новым правилам", - признается он.
При этом прошлое не отменяет ответственности. Михаил не скрывает: срок он получил за убийство человека. И с этим фактом ему приходится жить, как бы ни складывались его отношения с системой и администрацией.
Как "красные" и администрация ломают волю
Одно из ключевых отличий "красных" лагерей - активное использование внутреннего давления. Администрация не всегда сама бьет или унижает - для этого есть "свои" заключенные.
"Если ты отказываешься от какой-то навязанной обязанности, скажем, от мытья полов по личной инициативе "красных", тебя сначала начнут "прорабатывать" они. Угрозы, оскорбления, иногда толчки. Не поможет - включатся менты. И тут уже можно получить и на ШИЗО, и по здоровью", - говорит Рекуданов.
По его словам, сопротивляться системе одному практически нереально. Любая попытка отстаивать свои права воспринимается как вызов. А когда у тех, кто тебя наказывает, нет страха понести ответственность, баланс сил очевиден.
Почему о тюремных зверствах почти не слышно
Снаружи о подобных историях известно немного. Официальная картинка показывает режимные учреждения как строго контролируемые, законопослушные структуры. Внутренняя реальность часто оказывается другой.
"Большинство жестких историй так и не всплывают. Заключенные боятся последствий. Кто-то вообще не верит, что жалоба что-то изменит. К тому же, если письмо и выйдет за пределы зоны, его еще нужно правильно оформить, отправить, дождаться реакции. А жизнь идет здесь и сейчас, под надзором тех самых людей, на которых ты собирался жаловаться", - объясняет Михаил.
По его словам, многие предпочитают смириться или выживать тихо, лишь бы дотянуть до свободы и уйти оттуда живым и относительно здоровым.
Что остается после лагеря
Пять лет лишения свободы - это не только потерянные сезоны в футболе и разрушенная карьера. Это еще и след в психике, который не уходит сразу после освобождения.
"Когда выходишь, первое время ловишь себя на том, что живешь по лагерным рефлексам. Просыпаешься по звуку, которого уже нет. Прислушиваешься к шагам в коридоре. Ты вроде на свободе, но голова еще там. На адаптацию уходит много времени", - делится Михаил.
Тем не менее он убежден: говорить о том, что происходит за колючей проволокой, необходимо. Не ради оправданий, а ради честного взгляда на систему, где человеческая жизнь и достоинство слишком часто оказываются ничем.
"Если молчать, все так и останется внутри камер. А там, где нет света, очень удобно творить любую грязь", - подводит итог бывший футболист.